A Russian town circa 1812. Smolensk. For enlargement see below.

Eugene Onegin Book I

 Book II

 Book III

 Book IV

 Book V

Book VI

BookVII

BookVIII

 21.
Татьяна с ключницей простилась
За воротами. Через день
Уж утром рано вновь явилась
Она в оставленную сень,
И в молчаливом кабинете,
Забыв на время всё на свете,
Осталась наконец одна,
И долга плакала она.
Потом за книги принялася.
Сперва ей было не до них,
Но показался выбор их
Ей странен. Чтенью предалася
Татьяна жадную душой;
И ей открылся мир иной.

 XXI.
Tatyana with the housekeeper
Bids farewell at the gate. Next morning,
Early, she sets out again to
Visit the abandoned dwelling,
And in the quiet, silent study,
The entire world having now put by,
At last she finds herself alone,
And long the tears staunched her heart's bleeding.
Then to the books she turns her mind.
At first she was indifferent,
But then the choice to her intent
Devotion seemed strange. She started reading,
And to her eyes which read them hungrily
A new world opened, an unknown mystery.

 22.
Хотя мы знаем, что Евгений
Издавна чтенье разлюбил,
Однако ж несколько творений
Он из опалы исключил:
Певца Гяура и Жуана
Да с ним ущё два ― три романа
В которых отразился век
И современный человек
Изображён довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.

 XXII.
Although we know that from long ago
Reading had sickened our Yevgeny,
Yet from the general condemnation
He had saved a few books of the many,
The Giaour's singer, and Don Juan,
With them perhaps a novel or two,
Which clearly showed the world's reflection
And the contemporary man
Depicted with an accurate pen,
With all his amorality,
His selfish soul, arid and dry,
Given to limitless meditation,
With a mind embittered, poisoned, hard,
Seething with labours that themselves marred.

 23.
Хранили многие страницы
Отметку резкою ногтей;
Глаза внимательной девицы
Устремлены на тих живей.
Татьяна видит с трепетаньем,
Какую мыслю, замечаньем
Бывал Онегин поражён,
В чём молча соглашался он.
На их полях она встречает
Черты его карандаша.
Везде Онегина душа
Себя невольно выражает,
То кратким словом, то крестом,
То вопросительным крючком.

 XXIII.
On many pages there still remained
The imprint of a sharpened nail;
The attentive maiden's eyes were strained,
Fixed ever more keenly on the trace.
With trembling then Tatyana saw
With what ideas, thoughts, remarks,
Onegin had identified,
Or silently he had agreed.
Upon the margins she often noted
The witness of his pencil marks.
His soul was as it were being quoted,
Involuntarily characterised,
Now with a word, now with a stark
Underline, or with a question mark.

 24.
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее ― слава богу ―
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Што ж он ? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль ещё
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон ?..
Уж не пародиа ли он ?

 XXIV.
And so with gradual understanding
Tatyana finally began
To take the measure of the man,
Thank God, for whom her heart was burning,
Condemned to suffer by Fate's decree:
Was he a sad and dangerous freak,
A creature of hell, perhaps of heaven,
An angel, or a haughty demon,
An imitation. Indeed what was he?
A worthless phantom, or even less,
A Moscow man in Harolde's dress,
Of foreign whims an illustration,
Of modish words a lexicon,
A parody, and what's more, a con?

 25.
Ужель загадку разрешила ?
Ужели слово найдено ?
Часы бегут; она забыла,
Что дома ждут её давно,
Где собралися два соседа
И где об ней идёт беседа.
«Как быть ? Татьяна не дитя, ―
Старушка молвила кряхтя. ―
Ведь Оленька её моложе.
Пристроить девушку, ей-ей,
Пора; а что мне делать с ней ?
Всем наотрез одно и то же:
Нейду. И всё грустит она
Да бродит по лесам одна». ―

 XXV.
Had she then solved the mystery?
Had the word of truth been found at last?
The clock ticks on; the hour is past;
She has forgotten her family duty.
Two neighbours were already seated,
About her already the talk is heated.
"What can one do? She's not a child."
Complained her old mother tetchily.
"Olga was younger, but more mild.
It's time to settle her, really, truly,
But what on earth is to be done?
She turns them all down, everyone.
I give up, I do. She's always gloomy,
Roaming the woodlands, sad and lonely."

 26.
«Не влюблена ль она?» ― «В кого же?
Буянов святался: отказ.
Ивану Петушкову ― тоже.
Гусар Пыхтин гостил у нас;
Уж как он Танею прельщался,
Как мелким бесом рассыпался !
Я думала: пойдёт авось;
Куда! И снова дело врозь.» ―
«Что ж, матушка? За чем же стало?
В Москву, на ярманку невест!
Там, слышно, много праздных мест.» ―
«Ох, мой отец, доходу мало.» ―
«Довольно для одной зимы,
Не то уж дам хоть я взаймы.»

 XXVI.

"Is she in love?" ― "Yes, but with who then?
Buyanov asked her: he got the boot.
Ivan Petushkov ― what a hoot!
We entertained that Hussar Pychtin,
My God he was infatuated,
He flattered, smiled, ingratiated,
I thought: this must be it at last!
You must be joking! Back to square one."
"Well dear, you have to look elsewhere;
In Moscow, it's like a bridegrooms' fair!
Hundreds of them, they are everywhere!"
"But heavens! The cost! It can't be done."―
"Enough for a winter season's fun,
If not I'll see you through with a loan."

 27.
Старушка очень полюбила
Совет разумный и благой;
Сочлась ― и тут же положила
В Москву отправиться зымой.
И Таня слышит новость эту.
На суд взыскательному свету
Представить ясные черты
Провинциальной простоты,
И запоздалые наряды,
И запоздалый склад речей;
Мословских франтов и цирцей
Привлечь насмешливые взглялы!..
О страх! Нет, лучше и верней
В глуши лесов остаться ей.

 XXVII.
The old dear always greatly valued
Advice that was sensible and sound;
She agreed ― and immediately ensued
Plans for a Moscow winter's round.
Tatyana hears this unwelcome news:
To set before critical society
The clearest damning evidence
Of provincial, crass naivetι,
Of fashions that were out of date,
Of speech that was already passé;
From Moscow's beaus and Moscow's queens
To invite a haughty look and laugh!...
O horror! Better, and truer to one self
To stay for ever on the shelf.

 28.
Вставая с первыми лучами,
Теперь она в поля спешит
И, умилёнными очами
Их озирая, говорит:
«Простите, мирные долины,
И вы, знакомых гор вершинны,
И вы, знакомые леса!
Прости, небесная краса,
Прости, весёлая природа!
Меняю милый, тихий свет
На шум блистательных сует...
Прости ж и ты, моя свобода!
Куда, зачем стремлюся я?
Что мне сулит судьба моя?»

 XXVIII.
Arising with the first morning light
She hurries into the open fields,
And there, her eyes with tears made bright,
She speaks to everything she sees:
"Farewell, you dear and peaceful valleys,
And you too, familiar, lovely hills,
And you, these woods, and glades, and leas!
Farewell dear sky so beautiful,
Farewell dear nature, of joy so full!
Shall I exchange this quiet soft life
For a noisy world of shimmering strife?
Farewell then freedom, a long farewell!
Where then am I going? Why must I flee?
And what does my fate have in store for me?

 29.
Её прогулки длятся доле.
Теперь то холмик, то ручей
Остановляют поневоле
Татьяну прелестью своей.
Она, как с давними друзьями,
С своими рощами, лугами
Ещё беседовать спешит.
Но лето быстрое летит.
Настала осень золотаяа.
Природа трепетна, бледна,
Как жертва пышно убрана...
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл ― и вот сама
Идёт волшебница зима.

 XXIX.
Then all her walks became much longer
And now this tree, or now that hill
Stopped her almost against her will,
For their sheer beauty charmed Tatyana.
And as with age old friends one meets
She hastens on to groves and meadows,
To chat with them and greet them still.
But the summer fades and swiftly fleets,
And golden autumn on the fields descends.
Nature is trembling, its colours blend,
Like a richly ornate sacrifice...
The north heaps up the lofty clouds,
It blows, it howls ― then in a trice
Enchantress winter brings snow and ice.

 30.
Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов;
Легла волнистыми коврами
Среды полей, вокруг холмов;
Брега с недвижною рекою
Сровняла пужлой пеленою;
Блеснул мороз. И рады мы
Проказам матушки зимы.
Не радо ей лишь сердце Тани.
Нейдёт она зиму встречать,
Морозной пылью подышать
И первым снегом с кровли бани
Умыть лицо, плеча и грудь:
Татьяне страшен зимний путь.

 XXX.
Winter: it spreads, and snowy scarves
It hangs on the branches of the oaks;
It lies like carpets in smooth waves
Amidst the fields, on the hills' slopes.
The banks of the motionless still stream
Are levelled and covered with fluffy down;
The frost twinkles, and we all give thanks,
And welcome mother winter's pranks.
But Tanya's heart is not moved at all.
To greet the winter she cannot go,
Nor breathe the flaky and frosty air,
Nor from the bath house take down the first snow
To wash her face, her breast, her shoulder,
For winter's arrival has unnerved her.

Lermontov

Other Pushkin

Eugene Onegin Book I

Book II

Book III

Book IV

Book V

BookVI

BookVII

BookVIII

Next stanzas

Previous stanzas

Back to home page

Eugene Onegin, page 1.

If you have enjoyed this web site, please visit its companion -
Shakespeare's Sonnets

Copyright © of this site belongs to Oxquarry Books Ltd

If you wish to comment on this site please refer to details on the home page. .