Pushkin's Eugene Onegin. Book II. Stanzas 7-9.

PUSHKIN'S POEMS

This is the web site of Pushkin's poems

EUGENE ONEGIN

(In this edition he is called Yevgeny Onegin).

The Russian text is printed both in image format, and as plain Russian script. Errors in the Image version I hope have been corrected in the plain text below. Two or three stanzas are printed on each page, with the English translation alongside.

BOOK II Stanzas 7-9.

От хладного разврата света
Еще увянуть не успев,
Его душа была согрета
Приветом друга, лаской дев.
Он сердцем милый был невежда,
Его лелеяла надежда,
И мира новый блеск и шум
Еще пленяли юный ум.
Он забавлял мечтою сладкой
Сомненья сердца своего;
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал.

VII

Through the world's indifferent wickedness
His ample spirit still had not withered,
His heart was warmed, his soul impressed
By a friendly greeting, or a girl's caress.
In his heart he was a simple innocent
Whom hope had pampered and endeared
And the world's new shine and merriment
Still entranced and flattered his young mind.
He often amused with sweetest dreams
The doubts that lay buried in his soul;
The aim of life for him, it seems,
Was a riddle, of alluring meaning.
He racked his brain about these puzzles,
And suspected hidden miracles.

Он верил, что душа родная
Соединиться с ним должна,
Что, безотрадно изнывая,
Его вседневно ждет она;
Он верил, что друзья готовы
За честь его принять оковы,
И что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника;
Что есть избранные судьбами,
Людей священные друзья;
Что их бессмертная семья
Неотразимыми лучами,
Когда-нибудь, нас озарит
И мир блаженством одарит.

VIII

He believed that somewhere a kindred soul
Must join with his and make it whole,
That, pining for him gloomily
It waited for him eternally;
He believed also that many friends
To defend his honour would accept chains,
And that their hands, true and unshaken
Would shatter the vessel of calumny;
And that there are, chosen by fate
. . . . .
. . . . .
. . . . .
. . . . .

Негодованье, сожаленье,
Ко благу чистая любовь
И славы сладкое мученье
В нем рано волновали кровь.
Он с лирой странствовал на свете;
Под небом Шиллера и Гете
Их поэтическим огнем
Душа воспламенилаcь в нем.
И Муз возвышенных искусства,
Счастливец, он не постыдил;
Он в песнях гордо сохранил
Всегда возвышенные чувства,
Порывы девственной мечты
И прелесть важной простоты.
IX

Compassion and high indignation,
And a pure love for what is good,
And for fame the sweet torture of ambition
Quite early on burned in his blood.
With his lyre he wandered the world over
Under skies of Goethe and of Schiller.
And with their poetic flame
His soul was fired and imbued.
The art of the most lofty muses,
Being fortunate, he never put to shame:
He proudly kept alive in song
Feelings that always were exalted,
Outbursts of pure intensity,
And the charm of solemn simplicity

Lermontov

Other Pushkin

Eugene Onegin Book I

Book II

Book III

Book IV

Book V

BookVI

BookVII

BookVIII

Next stanzas
Previous stanzas
Back to home page
Eugene Onegin, page 1.

If you have enjoyed this web site, please visit its companion -
Shakespeare's Sonnets

Copyright ©of this site belongs to Oxquarry Books Ltd

If you wish to comment on this site please refer to details on the home page.

Enter your search terms Submit search form

Return to home page

От хладного разврата света Еще увянуть не успев, Его душа была согрета Приветом друга, лаской дев. Он сердцем милый был невежда, Его лелеяла надежда, И мира новый блеск и шум Еще пленяли юный ум. Он забавлял мечтою сладкой Сомненья сердца своего; Цель жизни нашей для него Была заманчивой загадкой, Над ней он голову ломал И чудеса подозревал.		VII Through the world's indifferent wickedness His ample spirit still had not withered, His heart was warmed, his soul impressed By a friendly greeting, or a girl's caress. In his heart he was a simple innocent Whom hope had pampered and endeared And the world's new shine and merriment Still entranced and flattered his young mind. He often amused with sweetest dreams The doubts that lay buried in his soul; The aim of life for him, it seems, Was a riddle, of alluring meaning. He racked his brain about these puzzles, And suspected hidden miracles.
Он верил, что душа родная Соединиться с ним должна, Что, безотрадно изнывая, Его вседневно ждет она; Он верил, что друзья готовы За честь его принять оковы, И что не дрогнет их рука Разбить сосуд клеветника; Что есть избранные судьбами, Людей священные друзья; Что их бессмертная семья Неотразимыми лучами, Когда-нибудь, нас озарит И мир блаженством одарит.		VIII He believed that somewhere a kindred soul Must join with his and make it whole, That, pining for him gloomily It waited for him eternally; He believed also that many friends To defend his honour would accept chains, And that their hands, true and unshaken Would shatter the vessel of calumny; And that there are, chosen by fate . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Негодованье, сожаленье, Ко благу чистая любовь И славы сладкое мученье В нем рано волновали кровь. Он с лирой странствовал на свете; Под небом Шиллера и Гете Их поэтическим огнем Душа воспламенилаcь в нем. И Муз возвышенных искусства, Счастливец, он не постыдил; Он в песнях гордо сохранил Всегда возвышенные чувства, Порывы девственной мечты И прелесть важной простоты.		IX Compassion and high indignation, And a pure love for what is good, And for fame the sweet torture of ambition Quite early on burned in his blood. With his lyre he wandered the world over Under skies of Goethe and of Schiller. And with their poetic flame His soul was fired and imbued. The art of the most lofty muses, Being fortunate, he never put to shame: He proudly kept alive in song Feelings that always were exalted, Outbursts of pure intensity, And the charm of solemn simplicity